Молоко и мед

Я очень люблю этот рассказ, который написала в 2013 году. Думаю, мысленно я всегда буду сравнивать свои работы с ним, чтобы определить уровень моего мастерства.

От нее всегда пахло молоком и медом. В своих пышных юбках, в косынке, которая была повязана на вечно растрепанные волосы, она бегала от койки к койке и собранные в хвост волосы едва поспевали за ней, развиваясь за спиной. Я был еще слишком мал, для того, чтобы звать ее «Милочкой», но уже слишком взрослым, для того, чтобы звать ее «Нянечкой». Однажды я осмелился спросить ее:

— Как тебя звать-то?

— Как хочешь, так и зови. – улыбнулась она и, спешно подоткнув мне одеяло, побежала к следующему.

Я решил, что буду звать ее Эн. Как в книжке про Эн и ее дачу с зеленной крышей.

Нас было много: террор все же. Раненных поступало такое огромное количество, что даже самых тяжело больных детей переводили с койки-места на груду постеленных простыней, валяющихся везде: в коридорах больницы, в углах палат, даже в душевой. Мне пока «везло». Я оставался на своей койке, хотя мой кашель и боль в легких каждый день усиливалась. Отчасти, меня потому и не переводили – какой бы тогда был прок от моего лечения?

Эн была милашкой. Должен сказать, она была самой симпатичной, самой веселой и услужливой медсестрой. У нее всегда было мало времени, но каждый день она забегала к каждому из нас и поправляла одеяло, улыбалась и иногда даже перебрасывалась парой словечек. Пышные ее груди беспрерывно покачивались, хотя я помню времена, когда они были перетянуты таким узким корсетом, что можно было услышать, с каким трудом она дышит. Теперь не было средств, не было жизни как таковой, а, значит, не было и корсетов.

В какой момент я начал влюбляться в нее – я не скажу. Я просто каждый день лежал, убаюкивая свою ноющую от вечных вакцинаций руку, и смотрел в сторону. Я бы мог попросить себе книгу, но на меня бы просто посмотрели, как на идиота и побежали бы дальше. А ведь и правда – какие книги сейчас, в самый разгар гражданских восстаний?

Эн прибегала каждый день, но, как ни силился я разговориться с ней, она только улыбалась, кивала и бежала дальше. В какой-то момент я понял, что непроизвольно жду этих нескольких секунд нашей встречи, в течение которых я буду слышать ее сбившееся от бега дыхание, смотреть, как она поправляет мое белье и вдыхать ее аромат.

В какой-то день она не пришла. Я не придал этому должного значения, потому что как раз в этот день поступило большое количество раненных. Кажется, был взорван состав, в котором находились все эти люди. Наслышавшиеся о тех ужасающий ранах, мы, мальчишки, столпились в коридорах, стараясь выловить хотя бы кусочек, хотя бы одного человека, одно повреждение. Наверное, оттого, что мы легли в больницу до начала действий, мы не понимали того ужаса, что творился на улицах.

На следующий день пришла другая сестра. Заполнив нашу палату зловонием кислой капусты, она резкими движениями поправляла одеяла, окидывала нас злым взглядом и, доставая из передника смолу, пихала себе в рот и уходила. Так продолжалось около недели, а потом:

— А где прежняя сестра?

— Катька что ли? – голос у нее был грубый и хриплый. – Да дура она. Кинулась на помощь в состав, видите ли, роженица там. А тот возьми да и взорвись.

Мои мысли оборвались.

— Вот если бы меня послали в тот участок, я бы ни в какую не поехала, а если б и поехала, то шла бы подземными путями. В состав! Ну надо же быть такой дурой? – с этими словами старуха ушла, снова закинув себе в рот смолу, а я заплакал.

Ее звали Катей. Мне всегда нравилось это имя. Наверное, узнай я его раньше, я бы каждый раз окликал ее: «Катя, Катенька, Екатерина».

Всего через неделю мое состояние ухудшилось, а еще через пару дней мою койку освободили для новопоступившего. Меня же, как безнадежного, положили на матрас в нашей палате. На нем раньше спала двенадцатилетняя девочка, но вчера она умерла.

Я часто вспоминаю ее теперь. С тех пор, как она перестала появляться, в нашей больнице пропала надежда на выздоровление, которую вселяла ее добрая, пускай в такой спешке брошенная улыбка. Меня перестали навещать сестры, а врачи качали головами, ощупывая мой горячий лоб и слушая дыхание. Когда я услышал «пневмония», я не расстроился. Смотря в окна, я видел темные металлические завесы, а приходящие с улицы люди въезжали на каталках, находясь при смерти. Так разве же есть жизнь в этом обществе?

Знаете, я уже час готовлюсь к смерти. Я почему-то уверен, что это случится сегодня. Возможно, потому, что врач похлопал меня по плечу и сказал молоденькой, недавно поступившей на службу сестричке не отходить на меня ни на шаг и фиксировать время. Возможно, оттого, что с каждой секундой мне все тяжелее и тяжелее дышать. А может, потому, что моих ноздрей вновь достиг тот запах, коим пахла моя Эн. Запах меда и теплого молока.